Русская поговорка
Пятнадцать лет назад я была в паломнической поездке на остров Валаам. Посетили много святых мест. В Ленинградской области нас повезли в дальний монастырь. Дорога не близкая, я обратила внимание на указатели с названием деревень и сёл, – покосившиеся, – от них вели нехоженые дорожки и тропинки. Картины заброшенных деревень мне вспоминались с печалью.
«Невидимый почтальон бредёт по пустым деревням: опускает в почтовые ящики письма, если нет ящика, кладёт письма на крыльцо, если нет крыльца – на пустой подоконник, если и дома нет, оставляет послания на остатках русской печи.»
Владимир Крупин
Поникшие дома, среди старых деревьев, являют собой грустную картину: огней не видать, не идёт дым из печных труб, не слышно взлаивания собак. Колокольни с часовнями еле видны из-за плюща, разросшегося по стенам. Листья грудами ложатся в сырую жёлтую траву, прикрывая кирпичную кладку.
В лунную ночь призраками появляются хаты, да домишки из безлюдных деревень. Бредут, переваливаясь, по давно нехоженым дорожкам. Они сохраняют память о людях, что строили, обихаживали свои жилища, растили хлеб и передавали мастерство умельцев из рода в род. Остались без хозяев и хозяюшек: огороды позарастали крапивой, плодовые деревья переросли в вяжущую дичку, овраги захватывают благодатные земли. Колодцев не стало – срубы обвалились, до воды не достать. Лягушек и тех еле слышно.
***
А деревня Мартыновка спокон веку славилась ткачихами. Лён-от какой ростили, да выделывали до серебристого холста. Шили одежду, украшая замысловатыми узорами: на ярмарках деревенские модницы вмиг раскупали изделия мартыновских мастериц!
Из когда-то богатого села со множеством домов в три улицы остался один пятистенок*, да и тот покосился, прилёг к земле.
Вот скрипнул скособоченный навес над крылечком, шевельнулся пожелтевший кусок марли на тёмном провале окна, и прошелестел голос:
– Запаздывают чевой-та мои ходаки с ходачихами.** Ужель никого не осталось?
Из темноты послышался тяжёлый топот и кряхтенье:
– Не обессудь, Мартыновна, понавели каких-то труб, дак еле обошёл. Мостки, что ишшо ране держались, все унесло, а поправить-от некому. Ставни порастерял, что хозяин мой сладил – один вон наличник с птицей сказочной и остался.
Неясный силуэт приблизился к Мартыновне. Та ворчливо поприветствовала его:
– Каки-таки трубы тебе помешали, Подгорянки? Вы завсегда дома любили отлёживаться по лавкам, да у печки.
Сама же рада-радёхонька.
– Не бурчи, тётенька, я чевой-та припозднилси? Дык с заезжими туристами воевал, будь они неладны!
Боком выдвинулся побитый ветрами домишко: ощерился досками, брёвнами, да остроконечной крышей набекрень.
– Чтой-то ты, Подгорянки, людей пужал? Слыхала я, прошлой ночью на мотоциклетках пронеслись, как оглашенные... А вдруг люди жильё искали, чтоб хозяйство затеять?
– Како-тако жильё? Срам и беда! – заторопился Подгорянки. – костёр решили запалить из наших сараюшек. Такое допустить?! Я вот и вытряхнул летучих мышей, во главе с филином на паскудников. Мало не показалось. Зачалась кутерьмааа... - Вздохнул, переводя дух, – Вот ране у нас было веселье: девки поют, парни пляшут, – хороводы водят. А гармонии заливались на всю округу, да не одна, как в других деревнях, а в каждой хате гармонь – цельный оркестр!
– Да, гармонисты у вас завсегда были знатные, – отозвалась светлая избушка, подобравшаяся незаметно.
– Поклон тебе, Берёзовка. – радостно отозвался Подгорянки. – Ужо и не чаял свидеться.
– Пока ещё могу нашу матушку-сударыню проведать. – сказала, будто пропела Берёзовка. – Одна я осталась. Нет ужо ни Ершовки, ни Горёных, ни Катюнинских. Вот туесок у меня завалялся на шестке*** – наши деревенские мастера, по бересте ладили – оставлю тебе, Мартыновна.
– А то... и пущай. Вон, воробьи, али мышата заселятся, всё веселее будет.
Тут зашумело, заскрипело: появились, добрели хаты, да домишки из дальних деревень и сёл. Как могли, расположились вокруг Мартыновны. Кто привалился к другому за поддержкой, кто пенёк нашёл, да устроился на него, чтобы остатки стены не растерять.
– Ну, рассказывайте ужо, каки-таки новости? Не всё ж горе горевать. Человек не вечен, и нам срок приходит. – Мартыновна подбадривала на правах старшей своих товарищей, сама же говорила с трудом. Печь завалилась, и если голос её когда-то гудел-звучал в высокой трубе, теперь же давно нечищенная сажа превратилась в твёрдые корки, перекрывая дымоход.
Все заговорили, забахвалились наперебой: село Высокое всё твердило, оно самое ладное было, рыба завсегда водилась по пуду; Махонькины утверждали, что «лучше быков и коров с телятами, как у них бывалыча, не найти, – в очередь за скотиной стояли те же Подгорянки, да с Высокого»; тут и Таранькины с Любавиными встрели, – у них, мол, самые красивые и работящие девки с парнями были, да хлеба рождались, как ни у кого! Поднялся шум, гам. Того Мартыновне и надо было, а то совсем приуныли было ходырки. ****
Что-то с шумом завалилось в глубине большого когда-то села. Падало медленно, – пытаясь удержаться, цеплялось за деревья. Мартыновна прислушалась:
– Не пужайтесь, нету здеся никого. Ужо журавель***** отжил свой век? Долго держался у колодца, да вовсе подгнил.
Туточки ещё один пожаловал – ИвАньковский. Главная построжила было его:
– Ты чево, али забыл про всех?
– Дак я к вам на чуток, некогда мне, – а сам суетится, погромыхивает брёвнышками, да дощечками заново ловко прилаженными. – Люди меня ждут.
Все встрепенулись, загалдели, зашуршали наперебой:
– Каки-таки люди? Откуда взялись? У тебя же глушь непролазная... Река-от бежить, не зацвела ряской?
– С городу переехали. И река чистая стала, мостки подправили. – Иваньковский не мог сдерживать радость. Заговорил в полный голос:
– Хозяин с хозяйкой, да с тремя детками. Рукастые такие. Родители хотят прибыть до них. Ужо друзья-товарищи зачастили, дома покрепче присматривают. Не гневайся, Мартыновна, побегу я. Прощевайте!
– Иди, иди, родимый, у тебя теперь хлопот-полон-рот.
Иваньковский с треском ломанулся через густую растительность. Вслед ему раздался громкий вздох осиротевших домов.
Помолчали, небо светлеть стало. Пора расходиться, да доживать свой век среди развалин и запустения. Да рази это жизнь без людей? Внезапно подул ветер и порывом принесло несколько снежинок.
– Зимаааа.... – прокатилось по окрестностям.
– Зима. – откликнулась Мартыновна. – перезимуем ли...
***
Снег повалил крупными хлопьями: заметал остатки сарайчиков, покосившиеся ограды, украшал серые хаты, щедро швыряя снежные горсти в чёрные глазницы окон. Под утро всё стало белым и лучи солнца отражали пронзительную слепящую чистоту.
Фотография Марты ВохеЧ
***
Пятистенок* – дом-пятистенок, деревянный сруб прямоугольной формы, разделённый внутри капитальной пятой стеной на две части.
**Ходаки с ходачихами – кто много и охотно ходит, лёгкий на ногу, неутомимый на ходу. (словарь В.И. Даля)
Шесток*** – площадка перед основной камерой русской печи, топкой. На шесток ставили утварь.
****Ходырка – нога, чем ходят, шутливое определение. (словарь В.И. Даля)
*****Журавель – колодезный журавель, особая разновидность подъёмного механизма, изготавливался из толстой жерди.
Марта Вохеч - Новоселова Людмила Павловна пишет под псевдонимом Марта Вохеч, г. Краснодар.