Это было около полугода назад. В этот раз была очень снежная зима. Было холодно снаружи и почему-то холодно внутри.
Я сидела на работе, в больнице, в пространстве, которое называется «триаж», это пространство – холл, куда с самого начала попадают пациенты по скорой помощи, там их распределяют по «зонам». Зеленая зона для пациентов, которые чувствуют себя более-менее хорошо, за которыми не нужно пристальное наблюдение. Желтая зона для пациентов, у которых есть умеренный медицинский риск, на которых нужно обратить чуть больше внимания. Красная зона, еще ее называют противошок – это зона реанимации, туда попадают пациенты, которые находятся в экстремальном состоянии, иногда там заканчивается их жизнь.
Сама триажная зона достаточно просторная, в ней много пространства, где может уместиться несколько каталок с пациентами, их сопровождение и врачи скорой помощи, которые их привезли. Белые стены, белые столы с высокими бортиками, которые отгораживают сотрудников от пациентов. На триаже дежурят врачи, медсестры, сотрудники МФЦ, которые заполняют документы, транспортная служба, которая осуществляет движение пациентов по процедурам и я - психолог больницы, которая следит за тем, чтобы в больнице все были счастливы.
Это был уже третий год моей работы, и в тот день я сидела и думала о черствости некоторых врачей. Я не понимала, как найти к ним подход, я видела, что помощь им нужна, иногда они сами про это говорили, но к себе они не подпускали. Не то, что я хотела бы их спасти, нет, нас, психологов, учат, что спасать никого не нужно. Но мне было интересно их понять. Понять их и понять, могу ли я что-то для них сделать. Мне было не все равно.
Было около двенадцати дня, у меня заявок не было, и я сидела занималась своими делами, когда автоматические двери на триаже распахнулись, и в нее въехала каталка с пациенткой в сопровождении врачей скорой помощи. Это была женщина лет 60, среднего телосложения, достаточно прилично выглядела. В больницу приезжают разные пациенты, по этой незнакомой мне женщине было видно, что у нее есть дом, семья, она была хорошо одета. И ей было очень плохо. Она кричала и просила о помощи. Такая ситуация уже привычна для сотрудников больницы. К нам часто приезжают люди, которым сильно больно, страшно, которые кричат, ругаются, проклинают всех вокруг и взывают к помощи. Врачи должны спокойно оценить ее состояние здоровье и определить на какую зону она поедет. Но сейчас что-то пошло не так.
Она кричала, а я просто сидела и ждала, когда она поедет обследоваться дальше. И вдруг я поймала себя на мысли, что она на триаже находится очень долго, дольше обычного. А в воздухе, как будто нарастает тревога. Я решила подойти и предложить свою помощь. Я не знала, могу ли я что-то сделать в этой ситуации.
Когда я подошла, я обнаружила растерянную медсестру. Испуганную пациентку, которая искала помощи и постоянно просила воды: «Пить, я хочу пить, я сейчас умру, что вы за нелюди такие». На лицах врачей было пугающее спокойствие: «в больнице нет воды», - сухо ей ответил врач скорой помощи. Я не знала, что делать, потому что в больнице совершенно точно есть вода. Я не знала этого доктора и не понимала, он просто черствый, и ему не хочется себя утруждать или он знает что-то, чего не знаю я, и воду ей пить нельзя. Я спрашиваю у медсестры: «В чем сложность?». «Давление не получается измерить», - ответила она. Подошел дежурный доктор. Я спрашиваю у нее: «можно ли дать воды?». Она как будто насторожилась: «Нет, пока не надо». Я держала пациентку за руку. Она чувствовала во мне поддержку, смотрела мне в глаза. Я предложила медсестре снять свитер, чтобы ей было удобнее. Давление все еще не получалось измерить. Ощущение паники нарастало в воздухе.
«Воды, я хочу воды», - продолжала кричать пациентка. «Ну что вы за люди такие». Я не знала, что ей возразить, я сама сидела и думала о том, что это за люди такие… Почему они такие спокойные и отрешенные, когда человек рядом так испуган. Как у них получается так замкнуться и не видеть боль. Что это? Профессиональная деформация? Или они изначально были такие черствые, всегда? Или они сумасшедшие и хорошо прячут свое безумие и на самом деле им нравится наблюдать за тем, как кто-то страдает? Из всей компании, которая собралась вокруг нее, я единственная, которая чувствовала эмоциональный контакт с пациенткой. У нас, психологов, это называется контейнирование эмоций, это когда ты вбираешь чувства пациента, перерабатывает их и спокойным голосом говоришь о том, что происходит, как быть и что делать. «Мы рядом», «вы в больнице», «врачам нужно немного времени, чтобы продолжить лечение», «нужно потерпеть».
В какой-то момент вокруг пациентки стояло большое количество специалистов и все они не знали, что делать. Наконец что-то неладное почувствовал и наш дежурный терапевт, она подошла и совершенно спокойно, как будто давя внутри тревогу, которая парадоксально придавала ей уверенности в голосе: «везите-ка ее в противошок».
Я обрадовалась, наконец, процесс помощи, который завис, продвинулся дальше и сейчас врачи смогут ей помочь.
Мы заехали вместе с ней и бригадой скорой помощи в противошок. Нас встретили врачи реаниматологи, медсестры. Они столпились вокруг и снова я ловлю этот растерянный взгляд. И снова я не понимаю, что происходит. Наверное, нужно время, чтобы назначили анализы, чтобы их взяли, чтобы было понятно, что делать дальше, - объясняю я внутри сама себе.
Ее забрали из магазина, не было известно про нее ничего. Перед врачами была пациентка, которая кричит, что сейчас умрет, просит воды, ругается на врачей. И больше ничего.
Ей разрезали свитер, сняли его с нее. Предложили сесть, ей стало лучше, потом хуже. Ей предложили лечь. Она все кричала и искала помощи: «воды, дайте мне воды, что вы за нелюди такие». Она смотрела мне в глаза с какой-то надеждой. Все остальные стояли вокруг нее кружочком и молчали, они странно смотрели, как будто под гипнозом, как будто их мозг облучили инопланетяни и больше они ничего не чувствуют. Я не выдержала.
Когда пациентам в реанимации нельзя пить, врачи обычно разрешают намочить салфетку водой и протереть губы. Я побежала за салфеткой. Прибежав назад, я вручила ее ей. Она впилась в нее, высасывая капли. Она успокоилась и легла на каталку, которая все еще стояла посреди противошока, прямо рядом со входом.
Она успокоилась, но тут я заметила, что ее что-то беспокоит, я поняла, что она не может вдохнуть. Я видела ее лицо у нее начал синеть лоб, она махала руками, как будто помогая себе сделать вдох, опрокинула голову назад, а ее глаза закатились. Я стала кричать: «Сделайте что-нибудь, она задыхается!». Она обмякла и упала, не подавая признаков жизни. Врач, который стоял рядом и видел все, что происходит, жалящим душу спокойствием сказал: «ну а кто виноват, ты же ей попить дала». У меня все внутри оборвалось. Я сделала два шага назад, по ногам пошли мурашки, я стояла, не шевелясь и наблюдала за работой врачей. «Люд, давай интубировать», - спокойным голосом окликнул он коллегу. Таким же спокойным голосом, который проник в мою душу, как нож, Люда ответила: «Что, уже?», «Вы что ей попить дали?». «Я просто дала влажную салфетку, чтобы губы смочить», - пыталась оправдаться я. Вокруг было большое количество врачей реанимации, врачи скорой помощи, которые наблюдали за тем, как я даю эту салфетку, никто ее не вырвал, не сказал, что так нельзя. Раньше я постоянно спрашивала у докторов, можно ли так сделать и все были не против. А сейчас я не спросила, и меня обвинили в том, что пациентка начала задыхаться. И сейчас я снова стояла и не понимала, а еще у меня не было времени не понимать, я просто стояла и чувствовала страх и чего-то ждала, пока врачи выполняли свою работу. Мгновением позже, мое тело замерло, и я чувствовало холодное, ледяное спокойствие, как будто страх куда-то исчез.
Пациентку интубировали, я видела, как поднимается ее грудная клетка, — это значит она дышит, — успокоилась я. Врач посмотрел ее зрачки и спросил, как будто в воздух: «Что, уже?». У меня было ощущение, что инопланетяне теперь облучили и мой мозг, и заодно мое сердце. Я ничего не чувствовала, только пронзающий душу холод.
Выходя из реанимации, я обратила внимание на лицо врача скорой помощи, который шел за мною следом. Оно было спокойным, с ноткой грусти и как будто облегчения. Мне так показалось, что он чувствовал облегчение. Он шел, смотря в пол, не поднимая глаз, двигаясь к выходу. Скорее всего впереди его ждал следующий вызов и еще одна история.
Я прошла мимо выхода, села на свое рабочее место и сделала вдох. Теперь я одна из них. Холодная и спокойная. Я не знаю, виновата ли я, сделала ли я ошибку, из-за которой погиб человек. Мне стало страшно, что меня уволят или осудят за то, что я убила человека. Превысила ли я свои полномочия? Виновата ли я и та влажная салфетка, которую я дала? Все это крутилось у меня в голове.
Через полчаса пациентка умерла. У нее было что-то с кишечником, что требовала экстренного операционного вмешательства. А еще сильная сердечная недостаточность, из-за которой она не пережила бы операцию, даже если бы она случилась. Врачи меня успокаивали. Коллеги-психологи меня успокаивали. Они рассказывали что-то логичное и понятное, что она не из-за салфетки умерла, не из-за того, что я пыталась ей помочь. Не из-за моей сердобольности.
Одно я теперь знаю точно. Я смотрю на врачей и чуть больше понимаю, что у них внутри. Понимаю их холод, их страх, их иррациональное чувство вины и черствость, за которой прячется боль..., много боли… Хочешь понять человека, пройди его путь в его ботинках. И мне как будто дали померить эти ботинки. Ненадолго дали их померить. Я даже не успела набить мозоль. Спасибо вам за это. И простите меня.
Алла Соковец - клинический психолог, логотерапевт, психолог соматической больницы, г. Москва.
Адрес электронной почты защищен от спам-ботов. Для просмотра адреса в вашем браузере должен быть включен Javascript.