Историческая юмореска
Не кидайте тяжёлым и мокрым в меня,
Я мишень для бросков небольшая
И ору на балконе во тьме без огня,
Никому отдыхать не мешая.
***
Вот доем колбасу и другую еду,
Молоко долакаю коровье,
А потом, не спеша, на прогулку пойду,
Поорать для души и здоровья.
Михаила Придворов
Краснодар. Осень. Октябрь
Сижу... пишу... сочиняю... хандрю. Вроде бы ещё тепло, а уже не лето. И работы прибавилось, надо оторваться от клавы, — то есть от клавиатуры, и наконец-таки смести в кучу опавшие листья. А тут ещё кот — Рамзес, рыжая бестия, по одному ему известной траектории фланирует. Начал с металлической ножки моего писательского кресла, а потом перешёл на левую и, наконец, на мою правую ногу.
— Рамзес, кошачий дьявол тебя забери! Разве не видишь, ты мне мешаешь! Отвлекаешь своим мурчанием! В общем, как говорится, брысь под лавку, то есть, под вон ту табуретку! И сиди там, только тихо, вообще без звуков!
— Не отрываясь от экрана, ворчу я и прислушиваюсь к реакции домашнего зверя — хищника.
— Между прочим, в отличие от тебя, маститые писатели прошлого нас — котиков любили и даже можно промурчать, обожали, — выдаёт на своём, кошачьем, усатый-полосатый.
Но, к своему удивлению, я его понимаю!
— И эта, почти бескорыстная, не будем обращать внимание на некоторое небольшое количество стащенных прямо со стола рыбов и котлет, любовь была... взаимной! — мяукает Рамзес и продолжает, — Великие писаки за эти шалости, вернее охотничьи привычки, нас пушистиков, не ругали и тапками в нас не пуляли, мяу, в отличие от некоторых, здесь присутствующих. А брали на руки и гладили. И не против шёрстки, а вдоль неё!
— Так уж прямо и гладили?! За украденную рыбку, что ли? — прерываю я кошачий монолог.
— Именно так, и ещё за ушком почёсывали — невозмутимо мурчит рыжий нахал и безапелляционно продолжает, - Они знали, что мы, достойные представители огромного семейства кошачьих — единственные существа, которое не вступают в спор с литературными гениями. Но тем не менее делают всё возможное, чтобы их хозяева, не позволяли себе возомнить лишнее. Мои сородичи очень доходчиво мурчали им: «Сочиняешь, хозяин, неплохо, но всё же ты не Пушнин, и не Булгаков, и даже не Валентин Катаев, заодно с Ильфом и Петровым! Поэтому, сиди и строчи, как умеешь. И не вздумай согнать... мяу-мяу... тёплый комок, мурчащий на твоих коленях».
— Врёшь ты всё! — начинаю «закипать» я, — Выдумываешь похлеще меня! Гони факты или я, прямо сейчас, возьму, да и прогоню тапкой!
— Да пожалуйста, сколько твоей человеческой душе будет угодно, — пропуская угрозу, мимо своих торчащих ушей, мурлыкает Рамзес, — Ты такого писателя, по фамилии Хемингуэй знаешь? Впрочем, это не важно. А важно то, что у него одновременно проживали... десятки моих собратьев. Причём он отдавал предпочтение полидактилам, то есть — котикам, с лишними пальцами. Уверял всех, что лишний палец на кошачьих лапках — к удаче! Вот получишь гонорар за свои писульки, купи билет и слетай в Ки-Уэст, сам убедись, там до сих пор преспокойненько обитают потомки тех самых шестипальцевых и, между прочим, официально трудоустроены, то есть на законных основаниях получают зарплату, то есть, я имел в виду — еду. Мяукаем дальше. Вон там на полке у тебя пылится томик Марка Твена. Так знай же, невежда, у него было, сейчас держись крепче и не грохнись на меня с кресла, — аж девятнадцать (!) кошечек.
И этот общепризнанный гений утверждал: «Если человек любит кошек, я ему друг и товарищ». А его любимец, кот по кличке Бамбино, то и дело тырил всякие вкусняшки прямо со стола, во время званых ужинов. И на возмущённые возгласы удивлённо-недовольных гостей, хозяин лишь молитвенно скрещивал руки и тихо бормотал: «Ага, как же, попробуй отбери».
Я открыл было рот, чтобы возразить, но Рамзес погрозил мне лапой и нахально промявкал:
— А ты знаешь, что у всемирного известного булгаковского кота Бегемота был реальный прототип. Огромный чёрный котяра обитал в квартире Булгакова. Более того, просто обожал сидеть на стуле по-человечески. Гости писателя то и дело шушукались: «Не кот, а самый настоящий — Бегемот!» Михаил Афанасьевич кивал, то есть — соглашался.
— Писатели, это да. Любят вашего усатого брата, а вот поэты…, — попытался я вставить свои пять копеек, но не тут-то было.
Рамзес «распоясался» окончательно! Без всякого спроса запрыгнул мне на колени и мяукал дальше:
- Поэт по фамилии Бродский, между прочим, настоящий нобелевский лауреат, просто обожал нас, котиков, и утверждал, и не без основания, что мы... мяу... умнее многих двуногих — гладкокожих. И постоянно разговаривал со своими питомцами. Гения не раз упрекали в этом. Но поэт всегда возражал: «Они единственные, кто меня понимает». Мяукаем дальше. Ещё один поэт, по фамилии Борхес, будучи слепым, посвятил своему коту Беппо целое... мяу... стихотворение. Утверждал, что лишь мы, коты — единственные существа на Земле, которые не боятся его слепоты, а просто, без всякого мяу... приходим и ложимся рядом с ним! Согласись, лучше этого о любви к нам, котам и не скажешь. А теперь я отправляюсь на кухню, ибо там за раковиной уже полчаса пищит и шуршит мой серый и хвостатый обед. Что поделаешь, приходится по старинке самому добывать себе пропитание, путём банальной охоты. От тебя же рыбов вкусных, ни банальной колбаски, не допросишься!
И Рамзес, гордо задрав хвост, величаво удалился.
Ну а мне ничего не оставалось, как взять, да и записать эту, «правдивую» и поучительную историю!
Александр Ралот (Петренко) - член Союза писателей России, Золотое перо Руси, г. Краснодар